КЭШ: IX международная биеннале современного искусства, Ширяево, Самара

ТАКТИЛЬНОСТЬ: МЕЖДУ ЕВРОПОЙ И АЗИЕЙ
TANGIBILITY: BETWEEN EUROPE AND ASIA

Mon11202017

Last update08:16:45 AM GMT

Виталий Лехциер | Vitaly Lekhtsier

в предвкушении поверхностных событий

(конфликты чувственности в европейском мышлении).

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,
И выпуклую радость узнаванья

О. Мандельштам

Конфликты чувственности... Смятение чувств... Не реальных конечно, не тех, что участвуют в реальном перцептивном опыте, меня интересуют здесь конфликты другие - языковые, которые, правда, происходят неспроста, за ними явно что-то скрывается. Чувственность - это ведь не только реально осуществляющийся опыт, но еще и особый дискурс, все те понятия, метафоры, клише, идиомы, с помощью которых об этой чувственности говорится. Дискурс чувственности пронизывает речь, организует определенные семантические пространства в языке. В том числе в языке повседневного и философского знания. И если обратиться к этим двум сферам, с переменным успехом влияющим друг на друга, то здесь как раз на лицо дискурсивный конфликт чувственности.

Вот несколько русских пословиц: "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать", "Видит око, да зуб неймет", "Доверять не глазам, а ушам", "Слышать звон, да не знать где он", "Знать, как свои пять пальцев", "Темно, хоть на ощупь". Пословицы как бы расставляют иерархию чувств в зависимости от их познавательной эффективности, выражают доверие или недоверие к ним, вскрывают их ограниченность. Чувства не равноценны для обыденного сознания, пальма первенства присуждается ситуативно, в зависимости от границ компетенции чувства. Несмотря на кажущийся примат данных осязания в отношении достоверности воспринятого, несомненное лидерство по крайней мере дискурсивно принадлежит опыту визуальному. Нет ничего, чтобы нужно было так же "беречь, как зеницу ока". Чтобы жить и прочно стоять на ногах, нужно все предусмотреть и предвидеть. Предусмотрительность, визуальное забегание вперед, рутинное и автоматическое визионерство - основа повседневного сознания. Главное - доверять очевидному, полагаться на очевидное. Очевидное есть, остальное же только кажется. Неслучайно большинство вводных слов и словосочетаний связано именно с дискурсом визуальности: "по-видимому", "кажется", "очевидно", "на первый взгляд", "с моей точки зрения" и т. д. - это слова, которые как бы присуждают тот или иной онтологический статус всему, о чем говорится в предложении, они - некие арбитры реальности.

Вероятно, обыденное представление о верховенстве глаза в отношении знания, его явном преимуществе перед любым другим чувственным опытом послужило источником и для гегемонии визуальной метафоры в философии. Ее интенсивное и последовательное распространение с самого начала исключило возможность иного дискурса знания, в частности тактильного. Конфликт чувственности - и натуральный, и дискурсивный - это прежде всего как раз спор зрения и осязания, поскольку именно у этих чувств больше всего амбиций на ведущую роль в восприятии и в синтезе телесности в целом. До сих пор в этом споре дискурсу осязания почему-то не везло. Подчеркну, что речь идет сейчас о гегемонии глаза именно как органа зрения, потому что глаз как часть поверхности человеческого тела - еще и орган осязания. Так вот европейская философия с самого начала оказалась, что называется, под присмотром, то есть во власти дискурса визуального. Я имею в виду ("иметь в виду" - опять невольная вводная визуализация) первое значение понятия идеи - "наружности", "вида", "образа". Умопостигаемое выделилось в самостоятельное бытие как умозрительное. Идея (сущность) вещи - это то, что прозревает в вещи ум, как бы заглядывая в ее глубину. Знаменитый платоновский миф о пещере рисует образ философа как человека, решившегося на особую оптику. Познание теперь связано с деятельностью при свете дня, в световой, солнечной среде, позволяющей видеть оригиналы, а не копии. Умение видеть оригиналы, а не копии - это и есть теория, наблюдение, праздничное зрелище. Отсюда нововременное понятие "естественного света" (лат. lumen naturale): учение - свет, а не учение - тьма. Метафора света заработала как непременное условие про-зрач-ности мира, его проницаемости для зрения. На этом пути озаренному и смотрящему в оба только нужно было отличить прозрачность от призрачности, вид от видимости, бытие от кажимости, реальность от галлюцинаций и сна, который мы, между прочим, тоже видим. Это отличие он мог совершить при помощи интеллектуальной интуиции (лат. intueri) - что дословно значит при помощи "пристального всматривания". Так была сформирована идеальная оптика, направленная на очевидность. Понятие очевидности (фр. evidence) легло в основу классической европейской рациональности - от Декарта до Гуссерля. Очевидность - это то, что поставлено на вид, поставлено перед созерцающим субъектом, это пред-ставление (лат. repraesento). Поставить на вид - значит разделить мир на субъект и объект. Визуальность, таким образом, оказалась замешана в формировании субъективности. Симптоматично, что указанный процесс совпал в европейской культуре с открытием прямой перспективы. Дискурс визуальности и в ХХ веке эксплуатируется на полную катушку: взять хотя бы проблему наблюдателя в современной научной теории. Итак, знать и видеть - это дискурсивно одно и тоже в европейской культуре.

Однако в последнее время подобная гегемония визуальности в отношении знания поставлена под сомнение. В "Голосе и феномене" Жак Деррида показал, что идея - это вовсе не то, что мы видим умом, но то, что мы умом слышим. Идеальность, смысл - это чистая слышимость: сознание слышит само себя во внутренней речи, слышит бестелесный феноменологический голос. История европейского разума связывается с историей phone. Логос понимается как анаграмма голоса. Следовательно, знать - значит слышать. Или уметь вслушиваться, как скажет Хайдеггер, вслушиваться в бытие, вслушиваться в язык. Тем не менее акустический дискурс не может принципиально заменить визуальный, так как изначально он тоже заключен в рамки классического представления о знании и его отношениях с реальностью. Поэтому Деррида и призывает в самом финале своей книги: "Нужны неслыханные мысли!".

Но могут ли быть мысли неслыханными или невиданными? Могут - в том случае, если это мысли осязаемые, мысли-прикосновения. В современной философии именно дискурс тактильности получает все шансы на привилегированное положение. В истории европейского мышления у тактильного опыта уже была возможность стать представительным дискурсом в метафизике. Фома Неверующий, влагающий персты в раны Христа, персонаж, чьим девизом могли бы стать слова "Не верю глазам своим, а верю только рукам" - вот кто бы мог существенно повлиять на дискурс знания. Но этого не произошло. В обыденном прагматичном сознании, не застрахованном от оптических и акустических галлюцинаций, осязание, конечно, не было забыто. "Глаза бояться, а руки делают". Лучше пощупать, попробовать на зуб, примерить, узнать, "как свои пять пальцев".

Но в философии это не прижилось. Только сейчас тактильность становится настоящим дискурсом и начинает конфликтовать с дискурсом взуальным. Конфликт визуального и тактильного - это прежде всего конфликт глубины и поверхности. В европейской культуре глубина всячески приветствовалась, поверхность - третировалась. "Поверхностность" отождествили с глупостью, недалекостью, никчемностью - таков вердикт языка. Превосходство глубины над поверхностью приобрело даже свои институциональные формы. Например, запрет на прикосновения к произведениям изобразительного искусства, выставленным в музеях. Прагматический аргумент не должен нас вводить в заблуждение. Каждая институция скрывает свои истинные мотивы. Полотна нельзя трогать, потому что разрушится иллюзия глубины (неважно, глубины прямой или обратной перспективы). Поверхность картин и скульптур открыта только для взора, она рассчитана на взор, а не на прикосновение. Прикосновению остается действует конспиративно, прячась во взоре, не имея своих прав. Кстати, неслучайно, что осязание - единственное из чувств, не имеющее "своего искусства".

Почему акции поверхности и осязания вдруг резко пошли в гору в современной философии? А об этом факте говорят хотя бы труды Жиля Делеза, разрабатывающие концепт поверхности и "чистых поверхностных событий". Думаю, что причины в следующем. Тактильный опыт содержит в себе возможность неклассического дискурса знания и понимания его отношений с реальностью. Классический, визуальный дискурс знания ориентировал знание на власть. Видеть умом означало проницать вещь, проходить сквозь вещь к ее корням и истокам, означало жажду обладания. "Зри в корень!" - вот девиз классики. Видеть насквозь - это значит овладевать вещью, ничего не упуская из виду, брать ее с потрохами. Конечно, чистый визуальный опыт или "чистая живописность", как говорил Г. Вельфлин, тут не при чем. Но так сложилось в европейской культуре, что дискурсы знания, власти и визуальности сплелись в один нерасторжимый гордиев узел. Визуальность как таковую еще предстоит из него вырвать. Глаз как-будто сглазили.

А пока альтернатива ищется в осязании. Осязание - это отказ от знания, претендующего на власть, это открытие мира чистых поверхностных событий. Отказываясь от власти, осязание в то же время почти выходит за пределы ее досягаемости. Взгляд, слух и даже вкус человека гораздо в большей степени социально и культурно предопределены. Прикосновение же еще не до конца социализировано и обобществлено. Оно располагается где-то на границе между социальным и природным, индивидуальным и всеобщим, своим и чужим. Оно еще способно быть событием, переживаться "как впервые", способно длиться в "вечном настоящем", не распадающемся на прошлое и будущее.

Таков мир, открытый Робинзоном Мишеля Турнье. Его роман "Пятница или Тихоокеанский лимб" модулирует ситуацию, в которой у человека постепенно утрачивается априорная структура другого, (точнее "других", Das Man - М. Хайдеггер), структура делающая любой человеческий опыт социальным и безличным. Отчаянно стремясь поначалу ее сохранить, воспроизводя все социальные институты, стремясь остаться обычной частью человеческого сообщества, Робинзон в конечном итоге выбирает другой антропологический принцип. Это не просто близость к природе. Это близость как таковая. Близость как таковая - это и есть мир осязания. Все органы чувств становятся инструментами осязания: глаз не видит, а ощупывает предметы, предметы не отражаются в нем, а прикасаются к нему, бросаются в глаза, вызывают ожоги и мозоли сетчатки. "Язык и гортань осязают пищу, ухо - сотрясения воздуха, нос - испарения...", - пишет В. Даль! Расстояния между субъектом и объектом больше не существует. Прошлого и будущего больше не существует, глубины и высоты больше не существует, как и дилеммы внутреннего и внешнего. Все трансформируется в поверхность, под- или за которой ничего нет. Все совершается на ней, причем совершается только здесь и сейчас. Потому что нет больше априорной структуры другого, нет взгляда со стороны, с другого ракурса, нет предков, современников и потомков, нет социального времени и пространства. Человек становится кожей, непосредственно касающейся мира: неба, земли. В романе довольно много образов, имеющих помимо прочего тактильное значение - все они символизируют путь Робинзона к миру поверхностей. Робинзон, погрузившийся в жижу кабаньего болота, кожей ощущающий свое превращение в животное. Воздушный змей из кожи дикого козла Андоара, осязающий небо. Арфа из жил и черепа Андоара, издающая мгновенную симфонию от прикосновений ветра. Деревья, ощупывающие воздух мириадами пальцев. Робинзон, свернувшийся зародышем в утробе пещеры-матери, утративший все чувства кроме осязания. Робинзон, превратившийся в руку, осязающую тело Пятницы, каменную гору, ствол дерева. Наконец, Робинзон, совокупляющийся с пещерой-матерью, землей, растениями.

Мир поверхностей эротичен. Поверхность, за которой ничего нет, становится сплошной эрогенной зоной. Мир, в котором нет объекта и субъекта, дает осуществиться желанию (либидо) в своем чистом виде. Если человек есть эрогенная поверхность, непосредственно соприкасающаяся с миром, то желанию уже не нужен выделенный и ограниченный объект: весь мир, все вещи, как писал Делез, переживают общую эрекцию. Новая сексуальность Робинзона, прошедшая стадии различных замещений и обращенная, наконец, к Солнцу, к солнечной энергии - вот абсолютное завоевание Робинзона, завоевание его тактильного опыта.

Робинзон, утратив априорную структуру другого, а с ней и социальное измерение опыта, не стал лишь фрагментом природы. Тотальную близость, мир абсолютного осязания Робинзон выбрал совершенно сознательно - как сказано у него в дневнике: "в поисках самого себя".

Современная философия увлеклась поверхностью. Физика и метафизика поверхностных событий породила новые дискурсивные возможности. Классический дискурс, по словам Ж. Бодрийяра, наконец, совратился священным горизонтом исключительно поверхностных видимостей. Дискурс знания больше не желает прорываться сквозь видимости к идее, истине. Он и раньше, говорит Бодрийяр в книге "Соблазн", содержал в себе возможность собственного провала. "Но вполне возможно, что всякий дискурс втайне искушаем этим провалом и этим распылением своих собственных целей, своих эффектов истины - в эффектах поверхности, играющих роль зеркала, которое абсорбирует и поглощает смысл". Такая поверхностная, не глубинная видимость - не что иное как видимость осязательная. Топологически она фиксируется как пространство между.

Философия тысячи лет определяющая природу смысла, подыскивающая для него подходящее жилье, израсходовавшая уже все свои ордера, вдруг поняла, что смысл бездомен. Смысл не принадлежит ни миру вещей, как считал Платон, ни языку, как полагал Витгенштейн. Он всегда между языком и миром, между вещью и ее именем. Он есть как бы само соприкосновение, осязание, столкновение вещи и имени - чистое поверхностное событие.

Цитата 2001

... интерес, современных художников к тактильной сфере, по-видимому, вызван тем немаловажным обстоятельством, что источником более насыщенного, более глубокого опыта восприятия предметного мира являются наши тактильные ощущения, ощущения, возникающие в результате соприкосновения различных тел друг с другом.
Сегодня эту интуицию пытаются развить и многие теоретики современного искусства, которые полагают, что в "фантасмагорическом сенсориуме нашего времени идет непрерывная борьба с привилегиями аудио-визуальной информации".

галим маданов, зауреш маданова

 

...Ширяевская биеннале задумывалась не только как новая точка позиционирования в рамках художественной системы, а скорее - как творческая лаборатория, где искусство - опыт проживания, где важным приоритетом является создание культурного продукта именно в это время, в этой ситуации и на этой территории.
Ширяевская биеннале организуется, как двух недельный творческий практикум, с финальной презентацией работ и теоретической частью для обсуждения происходящего события в контексте современной евразийской арт-сцены.

неля коржова

 

Поделиться

Яндекс.Метрика